?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: происшествия

Сияние Шэрон Тейт




На Фрагрантике вышла моя статья о Шэрон Тейт - и, конечно, об ароматах, которые она любила.

...Мои взаимоотношения с этой парой были такими долгими!
Я прочла мемуары Романа Полански, на русском и потом полную версию на французском, я прочла книгу о Романе Полански, написанную еще во времена его расцвета, я прочла все книги о преступлениях "семьи Мэнсона", до которых смогла дотянуться...
Это очень странно: женщина, когда-то поразившая меня красотой в фильме "Бал вампиров", оказалась женой моего любимого кинорежиссера - и жертвой преступления, которое я считаю самым ужасным из совершенных в мирное время.

Я искала о Шэрон все, что могла найти. Я начала свои поиски еще тогда, когда в Ленинской библиотеке стояли ксероксы. Я ездила в отдел периодики в Химках, чтобы прочесть статьи об этом преступлении, напечатанные в советских газетах того времени - оно было таким шокирующим, что отозвалось даже за "железным занавесом". Я собирала все это для себя. Я не думала, что кого-то когда-то заинтересует Шэрон... Но пришло время и я смогла написать об их с Романом истории статью для "Гала-Биографии" (сейчас эту статью растащили по интернету без ссылок на автора). А то, что нельзя было написать в статье, все самое страшное, поместила в пост в ЖЖ - к очередной годовщине ее смерти.
Я купила книгу (книжищу) ее сестры Дорис Тейт - преимущественно фото и цитаты, но именно цитаты мне так пригодились для создания статьи на Фрагрантику.

О жизни.
Не о смерти.
О жизни.

К сожалению, фотографий в статье мало. Они очень дорого стоят...
Но в своем-то блоге я могу.

Та фотография перед зеркалом, которая упоминалась в статье.




Вот эту фотографию Шэрон больше всего любил Роман. Он поместил ее в Vogue par Roman Polanski (декабрь/январь 1976 года) – и подписал «моя жена».






Самые трогательные фотографии Шэрон – автор Терри О’Нил.



Read more...Collapse )

Моя любимая фотография Шэрон.

Надгробная плита Марии Магдалены Лангханс (1723-1751), жены священника из Хиндельбанк, Швейцария, которая умерла при родах.



Спасибо kvesta, теперь мы можем больше узнать об этом надгробии. Оказывается, информация есть, а я не поискала.

"Это надгробие авторства скульптора Иоганна Августа Наль В 1751 году он остался в Хиндельбанке, чтобы создать гробницу для Иеронима фон Эрлаха, и в течение времени, пока работал над гробницей, скульптор жил у пастора Георга Лангханса и его жены Марии Магдалены Вебер.
На Страстную неделю 1751 года жена пастора умерла в возрасте 28 лет, пытаясь произвести на свет первенца. Мальчик скончался вскоре после рождения.
Потрясенный гость выразил желание создать гробницу для матери и ребенка и главной идеей его работы было воскресение.
Скульптура вырезана из цельного куска камня и представляет собой гробницу, над которой раскалывается могильная плита.
Мария Магдалина Лангханс и ее сын смотрят вверх; ребенок протягивает руки к небу. Младенец обнажен, мать частично покрыта тканью.
На сломанной крышке гробницы можно увидеть символы смерти и герб семьи Лангханс. Кроме того, на нем есть различные надписи".


Далее, простите, я не понимаю, и гуглопереводчик мне тоже не в помощь...

"В центре города находится Альбрехт фон Халлери"

Это что? Был такой Albrecht von Haller - анатом, физиолог, естествоиспытатель и поэт, может, в центре надгробия цитируются его слова?

"Слушай! Труба зовет, она звучит через могилу / след, мой ребенок скорби, сними свой плащ / вырази своему Спасителю, перед ним бежит смерть и время / И все страдания исчезают в вечном спасении".

На крышке могилы:
"Господи, вот я и дитя, что ты мне дал!"

Надгробие находится на полу, так что впечатление, что усопшая взломала плиту и пытается выбраться, усиливается.
Насколько я поняла, копии надгробия находятся в нескольких музеях и его даже изображали на гравюрах, настолько популярно было это произведение искусства.





И еще...Collapse )
image.jpg

Еще одно очень любимое письмо от Эриха Мария Ремарка – Марлен Дитрих.

Сегодня утром, когда свинцовая роса еще возлежала на полях, старик из-за каменного стола взял свой кинжал, отправился в сад — в сад, где буйное лето, распираемое соками и алчностью, устремилось к взрыву осеннего цветения, — и стал торопливо срезать и отсекать сухие веточки старым кинжалом, который зовется еще корасон, или сердце, это по-испански (сколь близки были некогда добросердечие, смерть, любовь и месть — сердце!), он аккуратно снимал с них крепко спящих жуков, с которых свисали прилепившиеся к ним бабочки (адмиралы, погребальные епанчи, крупные многоцветницы, перламутровые бабочки, нимфы-ирисы и большие желто-синие махаоны), осторожно отлеплял их и укладывал на солнечном пятне (где они лежали, будто мертвые, — влажные, тяжелые и неспособные летать), после чего собрал букет цветов и посылает их, о Фата Моргана — memory и будущее летних дней, Фата Моргане — воспоминаниям и Фата Моргане — будущему самой светловолосой пумы.
Он вплел в букет большие и значащие понятия: Венеция, Эксельсиор, суда у горизонта, по вечерам коричневые и красные, и золотистые, как птицы, дом Ланкастеров, каштаны, цветущие дважды, словно догадавшись о предстоящих в будущем году тяготах, Скиапарелли и обнаженная мечта, похрустывающая чем-то вкусным на шелках постели, зеленое сердце июня, большая пестрая человеческая бабочка в широком цветастом платье, впархивающая в сумерках на некую постель, «Мулен де Бишерель», Антиб с колокольным звоном над морем и петушиным криком, доносящимся из затонувшей Винеты, Ника, способная повернуться, четырнадцатое июля с зуавами, площадь Оперы, лак с зеленого автомобиля и восхитительный небольшой инцидент с участием юной Дианы во Дворце спорта, горящие спички и отходящая от причала «Нормандия», серый волк на машине марки «Ланчия», Вьенн, Вильфранш, лодка — не то «Муркель», не то «Луркель», не то «Баркель»? — светлые души, ветер, полеты и молодость, молодость…
А потом старик еще раз вернулся в сад, весь во власти своих мыслей, опутанный нежной паутиной осенней тоски и раздумьями о разлуке, о прощании с ласточками и об уходящем годе…
И ты только взгляни: бабочки, которых принял было за мертвых, мертвые, тяжелые и неподвижные, они на солнышке обсохли, согрелись и устроились на теплом камне, словно полоски орденской колодки, и снова превратились в ясное, летящее «да!» жизни, снова превратились в многоцветное парение, вернувшееся из ночи, а день впереди еще долог…
Косой луч, молния из небесных зеркал, привет тебе! К чертям курятники! Подсолнухи прогудели: «Разлука, разлука!» — а соколы закричали: «Будущее! Будущее!» — да будут благословенны годы, уходящие ныне в небытие, да благословенны будут милости, благословенны же и все неприятности, благословенны будут дикие крики и благословенны будут часы остановившегося времени, когда жизнь затаивала дыхание — это была молодость, молодость, и это была жизнь, жизнь! Сколь драгоценна она — не расплескай ее! — ты живешь лишь однажды и такое недолгое время…
…я писал тебе когда-то: «Нас никогда больше не будет…»
Нас никогда больше не будет, сердце, корасон!


(предположительно датировано 23.10.1942)


Мое любимое фото Ремарка.

image.jpg

Мое любимое фото Дитрих. Тут она не выворачивает губы и похожа на ту пуму - как называл ее Ремарк...

image.jpg


Бабочка - Saturnia pyri. Прекраснейшая.
Он замолчал. Теперь он ваш, потомки.
Как говорится, «дальше — тишина».
…У века завтра лопнут перепонки —
Настолько оглушительна она.


Нина Матвеевна Соротокина
1 января 1935, Дегтярск — 7 мая 2019, Москва


Еще раз про прощание:

Прощание с Ниной Матвеевной Соротокиной состоится 10 мая в Троицке.

11.00 – панихида в МоСТ.
Адрес: площадь Верещагина, дом 1
Невестка Наташа написала мне: «Площадь будет зарежимлена
Пускать только машины на панихиду , скажите своим что б сообщали , что едут на прощание».

12.30 – отпевание, Троицкий Храм. Адрес ул. Солнечная, дом 1.
13.30 – Троицкое городское кладбище. Но думаю, прямо туда приезжать не надо, не найдете.
14.30 – поминки, пикник.
Да, пикник. Потому что это поминки по Нине Матвеевне!

Если захотите приехать – это, кстати, несложно из Москвы - она любила живые цветы. Она очень любила живые цветы. И она любила общество своих единомышленников. А читатели – всегда единомышленники.
Мрачные легенды о цветах существуют у всех народов мира. Обычно такими свойствами награждают душистые белые цветы. Именно они становятся спутниками жутких существ или героями трагических легенд.
Тубероза, гардения и жасмин самбак: цветы соблазна и смерти.

Вечная любовь...

Из новой книги. То, что вошло, и то, что не вошло.



Илья Ильф умер от туберкулеза 13 апреля 1937 года, в 10 часов 35 минут вечера, дома, на диване, в присутствии жены и врача. Для той эпохи – не самая страшная смерть. Хоть и ранняя. Но жизнь его жены, Марии Тарасенко, хотя и продолжалась физически – она должна была жить хотя бы ради Саши, их дочери, – однако прекратилась, как только «Иля» (так она его называла) перестал дышать.
Величайшей трагедией ее жизни была даже не его ранняя смерть, а невозможность для нее тут же с ним воссоединиться. Ей хватило сил не погрузиться в депрессию, но частью сознания она ушла в некий свой мир, в котором Иля был все еще жив. Она постоянно перечитывала его письма, но даже Саше не позволяла к ним прикасаться. Особенно важны были для нее любовные письма 1923-1924 годов. Иногда она делала приписки на полях, иногда – вкладывала между писем записочки, словно продолжая общение с ушедшим…

«Мне очень скучно без него, скучно давно, с тех пор, как его нет. Это последнее из слов о том, что я чувствую от его утраты. Много, много слов о нем в душе моей, и вот сейчас, когда прошло много лет и я читаю его письма, я плачу, что же я не убила себя, потеряв его — свою душу, потому что он был душой моей… Скучно, скучно, потому что, кроме него, я не знала более чудесного человека. Жизнь моя стала интересной, он научил меня многое понимать. И никто, никогда не мог сравниться с ним. Ах, боже, что же писать. Восхищение, восторг, вот что вызывал он во мне. Никогда не придумано, всегда ко всему громадное, глубокое чувство и радость жизни, и много терпения и мужества, и вера, что все будет хорошо. Голубчик, голубчик мой единственный любимый».

«Утро. Половина шестого. Я не сплю. Проходит какое-то время, и я вновь читаю эти письма. И плачу. Он близко ко мне, голова, руки, грудь, прижатую ко мне, я чувствую сквозь тонкую белую рубашку. Он весь ощутим, ближе ко мне, чем если был бы в другом городе и… Нет слов, нет слов, — говорю я, опустив руки. Тоска, такая тоска. Вся моя прожитая жизнь здесь, до последнего его дня. Прощай, Иля. Мы скоро увидимся».


«Вот снова прошло много времени, и я читаю. Часто нельзя — разорвется сердце. Я старая, и вновь я та, что была, и мы любим друг друга, и я плачу».

Шли десятилетия.
Для Маруси в отношениях с Илей ничего не менялась.
Она любила его. А он любил ее.
Только, конечно, очень не хватало его живого присутствия.

Она прожила без него 44 года. И это были годы ожидания – новой встречи с ним.

Незадолго до собственной смерти Мария Николаевна вложила в конец пожелтевшей стопки писем Ильфа свое письмо-воспоминание:

«И мы курили в темноте. Указательным пальцем он трогал папиросу — много ли еще осталось. Пепел и огонь в темноте были серыми. И хорошая литература это тоже, как музыка, под нее, как под музыку, вспоминаешь радостное и печальное. И опять то же чувство радости, какое оно было — оно будет.
Значит, это еще будет. Мы будем ночью сидеть в темной комнате, на диване в нише от дверей. На море на пароходе будут отбивать склянки, и в тишине ночи звук будет близко. Под окном большое дерево, освещенное электрическим фонарем, как гигантский коралл на морском дне. Я буду очень молодая, очень худая, и мы будем вместе курить одну папиросу, и он будет трогать пальцем горящий табак — не пришел ли огонь к картонному мундштуку.
Сколько лет? 1923 — значит, почти как египетская пирамида, так далеко. Одна слеза выкатилась, жалкая, горячая, потому что от хорошей литературы плачешь, как от музыки.
Сколько папирос мы выкурили вместе. Он говорил, как хорошо, если б папиросу можно было курить час, одну — час. Мы очень любили курить вместе, ночью, целоваться и курить. Когда мы встретились на улице, он, разговаривая, вдруг взял меня за мизинец. Я была молодая девочка — мне было семнадцать лет.
Горечь. Слезы. Никогда ни с кем так не было, а другое ничто не похоже…»


Хорошо бы, если бы ТАМ что-то было.
И если бы Маруся ТАМ снова могла бы сидеть рядом с Илей и курить одну папиросу на двоих.
Целоваться и курить.



Маруся Тарасенко




Илья Илья




Маруся Тарасенко




Илья Ильф
Как она не жила никогда,
Так и не умерла.
Из усыплённых взяла кота,
Следом за ним пошла.

Шли они долго ли коротко ли,
Шли, как выходит срок,
Десять принцесс из темниц спасли,
Сносили семь пар сапог,

Открыли Индию и законов
Физики пару штук,
Выпали снегом, легли легко
В сотни горячих рук.

Стали дождём, проросли травой,
Роздали всем долги,
Какой же ты мёртвый, когда живой,
Кормишь собой других.

Когда мы дойдём, устанем когда,
Свернём за земной окоём,
Я обниму своего кота,
И больше мы не умрём.

Автор - Ирина Епифанова melicenta77



Рисунок - Fabrice Backes
Те, которые я нашла, я не исходила все кладбище, и я не пошла в ту часть, где хоронили массово, во рвах, потому что... Это уже не индивидуальные, это не лица и имена.




Read more...Collapse )

Profile

фейри, йоль
dolorka
Мачеха Белоснежки
Парфюмерные песни

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com