?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: отношения

И последние отрывки из писем Эриха Мария Ремарка - Марлен Дитрих.
Последние, которыми очень хочется поделиться.

Ах, наши разлуки! На набережной в Шербуре, когда огромный океанский лайнер выходил в море и несколько горящих спичек подрагивали на ветру (сам я, скромный, не великий, светился только в кабаках); в Париже, где я всякий раз заболевал и лежал с температурой, и в Антибе, где мы объехали вокруг мальчишки; ах, эти разлуки, когда не знаешь наперед, встретимся ли мы когда-нибудь в этом распадающемся мире, — но потом мы встречались, вплоть до этой, последней разлуки…
Сестра Елены, возлюбленная Сафо, соратница Пентесилеи, ты, которая была моей радостью и моим сердцем: мы были сумерками, полными лета и полета ласточек, и ночами, полными тайн и доверия; какой быстрой и летящей была сама жизнь, и даже когда мы поднимали друг на друга когтистые лапы, как все сверкало, как все звенело, как дивно мы разрывали друг друга на куски!
Ты была ночным ветром над лагунами, ты была серой «Ланчией», на которой мы мчались из Антиба в Париж, ты была аллеей каштанов, цветущих дважды в году, ты была серебрящимся за Аркой светом, ты была юной королевой между «Клош д'Ор» и Шехерезадой, ты была дочерью портье Минной Брезике, ты была Никой Парижа. Ты была молодостью.
Воспрянь, сердце, корасон, кинжал, лесничий и загадочный цветок, именуемый башмачками! Снаружи ворчит и содрогается большой город, по радио незнакомый женский голос поет: be careful, it's my heart…
…благодарю тебя, небесное Adieu! И тебя, разлука, полная виноградной сладости, тебя, вино и вас, все листья кроны, примите наш привет! То, что ты ушла, — как нам было этого не понять? Ведь мы никогда не могли понять вполне, как ты среди нас очутилась. Можно ли запереть ветер? Если кто попытается, он ничего, кроме спертого воздуха, не получит. Не позволяй запирать себя — вот о чем говорят тебе сидящие за каменным столом, — ты оселок Божий, на тебе проверяют, какой металл ломкий, а какой высшего качества. Оставайся оселком, призмой, светлым мгновением и тем самым, от чего перехватывает дыхание!

(из письма датированного 31.10.1942)

Живи! Не растрачивай себя! Не давай обрезать себе крылья! Домохозяек и без тебя миллионы. Из бархата не шьют кухонных передников. Ветер не запрешь. А если попытаться, получится спертый воздух. Не волочи ноги! Танцуй! Смейся! Салют, салют!

(из письма датированного 1942)

Бог сделал тебя такой, чтобы ты привносила восторг в жизнь других людей. Ты должна сохранить эту способность. Не сдавайся. Жизнь у нас всего одна, она коротка, и кое-кто пытался, причем нередко, отнять у нас ее толику. Есть еще годы, полные синевы, а конца нам никогда не увидеть. У тебя впереди работа, интересная, как я слышал, а мужества у тебя всегда было больше, чем у полка регулярной армии. Я от души желаю тебе, чтобы у тебя все сложилось так, как тебе хочется, — а если этого не будет тебе дано, ты его где-то все же найдешь.

(из письма приблизительно датированного началом 1946 года)

Вчера вечером я, милая, получил твои фотографии, и похоже на то, что ветер времени тебе нипочем; можно подумать, что все это снято в Берлине, еще до коричневого девятого вала, и где-то, вот-вот, я увижу тебя на фоне бара «Эден». О Кифера! О халкионийские дни!
Как все цвело! Как блестели белые бабочки орхидей в блеклые парижские ночи! А свечи цветущих каштанов во дворе «Ланкастера»? А вино в отеле «Пирамиды» во Вьенне? «Ланчия», вся изъеденная молью, снова нашла себе место в Порто-Ронко. Эта моль принялась даже за мотор. Но он, мой верный автомобиль, 18 лет от роду, будет приведен в полный порядок. Нельзя же позволить ему умереть столь постыдной смертью.
А ванные, полные цветов! А свет поздних вечеров! Козий сыр и вино «вуврей». И «Весь Париж» — «Tout Paris». Мы сидели там и не догадывались, как мало времени нам отпущено. Все цвело вокруг, а на каменных столах лежали фрукты, и Равик приветствовал рапсодиями утро, когда оно беззвучно приходило в серебряных башмаках. И старик со светлячками в бороде там был. Мы опьянялись самими собой. (А иногда и коньяком.) Ника стояла на всех ступенях нашего будущего. Сейчас она, молчаливая, стоит в музее «Метрополитен», но иногда, когда никого поблизости нет, она возьмет да и взмахнет быстро крыльями. (Этому она успела научиться у летчиков.) Мы были так молоды. И нам было хорошо. Мы любили жизнь, и жизнь отвечала нам бурной взаимной любовью, быстро давая то, что можно было еще дать перед бурей.
В моей комнате целый ворох гиацинтов. Снаружи подмораживает, а здесь их сладкий аромат омывает картины на стенах и безжизненные лица маленьких китайских танцовщиц и музыкантш. Они играют какую-то призрачную, сверхъестественную музыку, — старую бесконечную песню о былом, о делах тысячелетней давности, о том, что умирает все и что ничто не умирает. Древо мечты пустило свои корни на всех звездах.
С наилучшими пожеланиями! Оставайся нашей радостью!

(приблизительно датировано – после декабря 1948)

Ангел, ящики моего письменного стола хранят множество твоих фотографий; некоторые из них я как раз просматривал, немало красивых и очень удачных; среди них я обнаружил вот этот снимок и — как-то вдруг — посылаю тебе твою же фотографию. Аскона, Пьяцца.
Как приятно было услышать твой голос — через моря и вопреки бурям, — когда Орион стоял над горами, а молодой месяц отражался в озере. Розы, примулы и снежные колокольчики здесь цветут, но у счастья, как всегда, нет множественного числа, а боль не знает национальности. Мягкое рококо парадоксов! Когда глаза затуманены, Пантеон покажется сараем, и только сердце определяет наш кругозор в жизни. Сердце, колыбель и гроб. Но есть ведь и сердце на двоих! Пламя, радуга над пропастью, по которой уверенно, как все лунатики, могут перейти только влюбленные. Двенадцать лет назад я сидел здесь, писал книгу и еще много писем, и иногда ты звонила мне из Голливуда. Как это могло пройти? И как это может быть, что наша жизнь проходит?

(приблизительно датировано – 1950 год)





О роковых женщинах остается воспоминаний больше, чем о добродетельных. И воспоминания эти всегда ярче. Легче запоминаются их облик, их способы обольщения, их дерзкие поступки и фразы, их наряды и их духи…
Лиля Юрьевна Брик была поистине роковой женщиной.
Более всего она известна как величайшая любовь «певца революции» Владимира Маяковского. Но не было бы в ее жизни Маяковского – все равно она осталась бы в памяти современников. Яркая, очень яркая женщина, ошеломлявшая всех как в 20-е, так и в 70-е годы ХХ века – и в молодости, и в старости.

…Что особенно интересно лично для меня в документах, оставшихся от Лили Юрьевны Брик — не ее любовные и дружеские связи, не ее авантюры, нет: косметика и духи, о которых она пишет. От нее мы можем узнать, что было модно, популярно, дорого, элегантно. И недоступно для «простой советской женщины».

Но она никогда не была простой. И советской тоже.
Ароматы играли значительную роль в жизни Лили Брик. Она меняла их с течением времени, моды и с переменами своего мироощущения. Редкий случай: по письмам и мемуарам можно составить полный список духов, которыми пользовалась эта роковая женщина с семнадцати до восьмидесяти семи лет.



Очень интересны все эти списки вещей, которые сначала - Маяковский, а потом - Эльза Триоле получали от Лили: что привезти из Парижа или Берлина... Целый женский мир...

«В Париже: 2 забавных шерстяных платья из очень мягкой материи. Одно очень элегантное, эксцентричное из креп-жоржета на чехле. Хорошо бы цветастое, пестрое. лучше бы с длинным рукавом, но можно и голое. Для встречи Нового года. Чулки. Бусы (если еще носят, то голубые). Перчатки. Очень модные мелочи. Сумку (можно в Берлине дешевую, в K.D.W.). Духи: Rue de la Paix, Mon Boudoir и что Эля скажет. Побольше и разных! 2 коробки пудры Arax. Карандаши Brun для глаз, карандаши Haubigant для глаз».

Подробная статья про жизнь, любовь, дружбу, прихоти, духи и наряды Лили Брик - на Фрагрантике.

Подобрали замечательные фотографии.

А фото духов, которыми пользовалась Лиля, сделаны для меня.
Благодарю моего дорогого друга Т.К. - без тебя я бы не узнала всех этих винтажей...

Вечная любовь...

Из новой книги. То, что вошло, и то, что не вошло.



Илья Ильф умер от туберкулеза 13 апреля 1937 года, в 10 часов 35 минут вечера, дома, на диване, в присутствии жены и врача. Для той эпохи – не самая страшная смерть. Хоть и ранняя. Но жизнь его жены, Марии Тарасенко, хотя и продолжалась физически – она должна была жить хотя бы ради Саши, их дочери, – однако прекратилась, как только «Иля» (так она его называла) перестал дышать.
Величайшей трагедией ее жизни была даже не его ранняя смерть, а невозможность для нее тут же с ним воссоединиться. Ей хватило сил не погрузиться в депрессию, но частью сознания она ушла в некий свой мир, в котором Иля был все еще жив. Она постоянно перечитывала его письма, но даже Саше не позволяла к ним прикасаться. Особенно важны были для нее любовные письма 1923-1924 годов. Иногда она делала приписки на полях, иногда – вкладывала между писем записочки, словно продолжая общение с ушедшим…

«Мне очень скучно без него, скучно давно, с тех пор, как его нет. Это последнее из слов о том, что я чувствую от его утраты. Много, много слов о нем в душе моей, и вот сейчас, когда прошло много лет и я читаю его письма, я плачу, что же я не убила себя, потеряв его — свою душу, потому что он был душой моей… Скучно, скучно, потому что, кроме него, я не знала более чудесного человека. Жизнь моя стала интересной, он научил меня многое понимать. И никто, никогда не мог сравниться с ним. Ах, боже, что же писать. Восхищение, восторг, вот что вызывал он во мне. Никогда не придумано, всегда ко всему громадное, глубокое чувство и радость жизни, и много терпения и мужества, и вера, что все будет хорошо. Голубчик, голубчик мой единственный любимый».

«Утро. Половина шестого. Я не сплю. Проходит какое-то время, и я вновь читаю эти письма. И плачу. Он близко ко мне, голова, руки, грудь, прижатую ко мне, я чувствую сквозь тонкую белую рубашку. Он весь ощутим, ближе ко мне, чем если был бы в другом городе и… Нет слов, нет слов, — говорю я, опустив руки. Тоска, такая тоска. Вся моя прожитая жизнь здесь, до последнего его дня. Прощай, Иля. Мы скоро увидимся».


«Вот снова прошло много времени, и я читаю. Часто нельзя — разорвется сердце. Я старая, и вновь я та, что была, и мы любим друг друга, и я плачу».

Шли десятилетия.
Для Маруси в отношениях с Илей ничего не менялась.
Она любила его. А он любил ее.
Только, конечно, очень не хватало его живого присутствия.

Она прожила без него 44 года. И это были годы ожидания – новой встречи с ним.

Незадолго до собственной смерти Мария Николаевна вложила в конец пожелтевшей стопки писем Ильфа свое письмо-воспоминание:

«И мы курили в темноте. Указательным пальцем он трогал папиросу — много ли еще осталось. Пепел и огонь в темноте были серыми. И хорошая литература это тоже, как музыка, под нее, как под музыку, вспоминаешь радостное и печальное. И опять то же чувство радости, какое оно было — оно будет.
Значит, это еще будет. Мы будем ночью сидеть в темной комнате, на диване в нише от дверей. На море на пароходе будут отбивать склянки, и в тишине ночи звук будет близко. Под окном большое дерево, освещенное электрическим фонарем, как гигантский коралл на морском дне. Я буду очень молодая, очень худая, и мы будем вместе курить одну папиросу, и он будет трогать пальцем горящий табак — не пришел ли огонь к картонному мундштуку.
Сколько лет? 1923 — значит, почти как египетская пирамида, так далеко. Одна слеза выкатилась, жалкая, горячая, потому что от хорошей литературы плачешь, как от музыки.
Сколько папирос мы выкурили вместе. Он говорил, как хорошо, если б папиросу можно было курить час, одну — час. Мы очень любили курить вместе, ночью, целоваться и курить. Когда мы встретились на улице, он, разговаривая, вдруг взял меня за мизинец. Я была молодая девочка — мне было семнадцать лет.
Горечь. Слезы. Никогда ни с кем так не было, а другое ничто не похоже…»


Хорошо бы, если бы ТАМ что-то было.
И если бы Маруся ТАМ снова могла бы сидеть рядом с Илей и курить одну папиросу на двоих.
Целоваться и курить.



Маруся Тарасенко




Илья Илья




Маруся Тарасенко




Илья Ильф
Как она не жила никогда,
Так и не умерла.
Из усыплённых взяла кота,
Следом за ним пошла.

Шли они долго ли коротко ли,
Шли, как выходит срок,
Десять принцесс из темниц спасли,
Сносили семь пар сапог,

Открыли Индию и законов
Физики пару штук,
Выпали снегом, легли легко
В сотни горячих рук.

Стали дождём, проросли травой,
Роздали всем долги,
Какой же ты мёртвый, когда живой,
Кормишь собой других.

Когда мы дойдём, устанем когда,
Свернём за земной окоём,
Я обниму своего кота,
И больше мы не умрём.

Автор - Ирина Епифанова melicenta77



Рисунок - Fabrice Backes
Вышел наконец шестой номер "Гала-Биографии". Были какие-то проблемы с типографией. И, к сожалению, я не вижу его в киосках. Мне его купили в "Ашане". А мне этот номер дорог. Там наконец издали историю любви Полины Гебль и Ивана Анненкова: мне, после диких и бредовых статей о декабристах последнего времени, хотелось написать, как было на самом деле (к сожалению, очень сжатая версия, многое и многое интересное и важное не вошло из-за ограничений по объему статьи).
Я обожаю эту историю любви и бесконечно восхищаюсь этой женщиной. Не только как возлюбленной и женой декабриста, восхитительной для меня личностью она была уже в юности. Ее феноменальная работоспособность и упорство в достижении целей, то, как она помогала всем, кого считала необходимым поддерживать... Изумительная Полина. Моя Полина.



Жаль, что среди иллюстраций к статье об истории любви Полины Гебль и Ивана Анненкова не было хоть одного кадра из фильма "Звезда пленительного счастья". Владимир Мотыль к дневникам Полины отнёсся с большим вниманием. Если она пишет, что была в темном платье, то у него она в этой сцене в темном. И любовь матушки Ивана Анненкова к бантикам удостоилась внимания.
Конечно, обо многом ему пришлось умолчать. В частности, о том, что она родила ребенка от Анненкова, когда ещё не была с ним повенчана. И о том, что на Сенатской Анненков выступил против своих товарищей. Но ребенок Полины не вписывался прежде всего не с нравственной точки зрения, с для того, чтобы подчеркнуть драму Марии Волконской, оставившей сына. Ну, а про несогласие, "разброд и шатания" в рядах декабристов тогда было нельзя...
Да и сейчас не поймут. Не поймут, что порядочный человек зачастую сомневается. И что проявления порядочности и чувства долга бывают разные.
Анненков, несмотря на молодость, сомневался в успехе восстания и не стал губить своих солдат, сам же разделил участь товарищей и дал показания, за которые пошел в Сибирь, хотя в него были все шансы "легко отделаться" - ссылкой на Кавказ.
И все же фильм чудесный... Один из моих самых любимых фильмов. А Эва Шикульска - лучшая Полина. Она не похожа внешне, но... Она сыграла Полину. Настоящую Полину.







Вторая моя статья в этом номере - о Марии Башкирцевой: когда-то я заинтересовалась ею из-за упоминания в мемуарах Анастасии Цветаевой, заинтересовалась, читала дневник ещё в Ленинской библиотеке, потом узнала правду и с наслаждением прочла полную версию дневника, и вот тогда эта барышня-нарцисс меня очаровала. А потом я с удивлением обнаружила, что некоторые из страстных поклонников мадмуазель Башкирцевой не знают про полную версию дневника и про игры с возрастом... Мне захотелось написать - но не о художнице, а об авторе дневника. Потому что, как мне кажется, выдающимся ее творением был именно дневник.



Обложка -

Read more...Collapse )


Мое любимое стихотворение Зинаиды Гиппиус. Посвящено Поликсене Соловьевой.

БАЛЛАДА

Мостки есть в саду, на пруду, в камышах.
Там, под вечер, как-то, гуляя,
Я видел русалку. Сидит на мостках, —
Вся нежная, робкая, злая.

Read more...Collapse )


В новом номере "Гала-Биографии" вышла моя статья: история любви Мирры Лохвицкой и Константина Бальмонта. С очень интересными и редкими фотографиями.
Статью эту писать было сложно: не осталось писем. Они вели активную переписку, но незадолго до смерти Мирра сожгла все письма, кроме одного, делового. Что случилось с письмами Мирры - Бальмонту, я не знаю.
В Мирру Лохвицкую я с детства влюблена. С тех пор, как в "Ниве" прочла ее стихотворение. А потом купила в букинистическом магазине книгу "Русские поэтессы XIX века" - и любовь моя упрочилась. Я искала все возможное о ней, я обижалась на ее сестру Надежду - на великую Тэффи - за то, что та почти ничего не писала о Мире... Потом узнала о том, что они с детства не питали друг к другу тёплых чувств.
А как я была счастлива, обнаружив могилу Мирры Лохвицкую на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры - неразрушенную, только крест тогда был сбит - глазам своим не верила.
Но, в конце концов, я собрала все, что можно, и очень благодарна журналу за то, что они взяли этот материал и так хорошо его оформили. Все же это весьма необычная история любви. Типичный декаданс...
«Она рано умерла; как-то загадочно; как последствие нарушенного равновесия её духа… Так говорили…», — вспоминала поэтесса Изабелла Гриневская.
Вот как раз такая история, когда не материя первична, а дух, когда сокрушенный дух и разбитое сердце не дают жить, когда депрессия проявляется в болезнях тела и в конце концов его разрушает.

ОбложкаCollapse )


В мартовском номере "Гала-Биография" - моя статья, история любви Роми Шнайдер и Алена Делона. Жаль, из-за журнального объема многое пришлось вырезать, многим пожертвовать. Но это происходит с моими статьями почти всегда. Краткость - не сестра моего таланта :)
Кстати, Делон до сих пор посещает могилу Роми. Ну, или пару лет назад посещал, я видела фото папарацци...
Любовь бывает очень, очень странная. И все равно лучше, когда в жизни случилась хоть одна любовь, пусть несчастливая, чем вообще ничего и никогда. Потому что Юлия Друнина права - "Не бывает любви несчастливой..." - все равно каждая любовь так обогащает жизнь, что на этом топливе можно потом долго ощущать себя и мир настоящими, яркими. А уж какое это топливо для творческих людей!

Про чувство вины



Потрясающе верно. А кто знает, из какого произведения? Или из писем?
А я - частая жертва ныне обретшего название "финского стыда". Но это мелочи, совесть действительно мучает... Не виновата, но где-то не успела. Не сделала. Не остановилась вовремя. Не помогла.
Поэтому больше и не спорю. Боюсь задеть за больное и потом мучиться совестью, когда человек уже забыл...


В февральском номере "Гала-Биографии" вышла моя статья про Анн и Сержа Голон. К сожалению, из-за ограниченного объема я не смогла подробнее разъяснить, почему Анн в конце жизни так металась от утверждения "он был моей музой" и что без мужа книги написаны не были - к утверждению, что она является единственным автором "Анжелики". Ее последние интервью противоречивы, на то есть причины - суд, когда ей пришлось доказать свои права, и после она продолжала твердить, что она одна все придумала и написала - ну, и есть цитаты из ее же интервью, где она отдает должное роли мужа в создании этого книжного сериала. Надеюсь все же, мне даже в сжатом виде удалось изложить их историю и то, что случилось после его смерти, более-менее понятно для читателей. Я вообще люблю писать про творческие союзы, а если это союз любви и творчества - тем более...
Но читатели не всегда правильно понимают. В журнал пишут, и вот я получила втык от читательницы за использование слова "чернь" в статье про историю любви Марии-Антуанетты и несчастного Акселя фон Ферзена. Read more...Collapse )

Profile

фейри, йоль
dolorka
Мачеха Белоснежки
Парфюмерные песни

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com