?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Web Money ID: 258042462773
Яндекс кошелек: 410012782550692

Персональный глобус - счетчик, показывает на глобусе из каких стран и городов посетители моего блога в текущий момент.
Глобус можно крутить в разные стороны, приближать.


Мои книги и сборники, в которых я принимала участие, не все, конечно, исключая написанных в юности на заказ "Конанов-варваров", романы для девочек и дикие триллеры.
Так же пока не включены четыре самые новые, не было времени выправить файл...
Спасибо keruna и daria_borisovna за помощь в создании файла с обложками.
Смотреть?Collapse )
Вот тут находится мой блог, полностью посвященный парфюмерии "Парфюмерные песни": http://dolorosa1972.blogspot.ru/
Со временем там будут размещены все написанные мной отзывы, причем некоторые старые будут дополнены или обновлены - исходя из нынешних взглядов на данный парфюм.
В ЖЖ будут появляться рецензии на мои новые парфюмерные "знакомства", но в "Парфюмерных песнях" будет все: и отзывы с разных сайтов, обработанные и облагороженные, и страницы парфюмерного дневника, прежде не публиковавшиеся нигде.
Если вас в моем ЖЖ интересуют преимущественно рецензии на парфюм - заглядывайте туда.
Там и поиск организован куда удобнее: по названию парфюмерного дома.

Я в Фейсбуке: https://www.facebook.com/profile.php?id=100010385115653
Я во ВКонтакте (но этим ресурсом почти не пользуюсь): https://vk.com/id184538525

ЕСЛИ ВЫ РЕШИЛИ МЕНЯ ЗАФРЕНДИТЬ И
- хотите просто читать - спасибо, мне очень приятно;
- хотите общаться - спасибо, мне очень приятно, давайте общаться; обычно комментирующих я рано или поздно зафренживаю, и скорее рано, чем поздно;
- хотите, чтобы я вас зафрендила: сообщите мне, что хотите читать мои подзамочные посты, и если в вашем журнале я не увижу проявлений агрессии и нетерпимости, и если ваш журнал не состоит из сплошных перепостов, - я вас зафренжу.

Друзья все же уговорили меня сделать парфюмерный виш-лист. Потому что не честно: я-то делать подарки люблю и от них всегда виш-листы требую. Я подумала так: это все может не иметь никакого отношения датам, которые мне отмечать не хочется, или к чему-то здешнему. Это может иметь отношение к чьему-то желанию сделать мне приятное… И честно написала, о чем тоскует мое парфманьяческое сердце. Но все, что я хочу, или дорого, или трудно доступно.
Наиболее актуальное тут:
https://dolorosa1972.blogspot.ru/2016/12/blog-post_20.html

Ах, ну еще я, конечно, очень хочу «La Rose Jacqueminot» и «Jasmin de Corse» Coty!
Но это уже из сферы практически невозможного.


"В сущности все мы, в известный срок живущие на земле вместе и вместе испытывающие все земные радости и горести, видящие одни и то же небо, любящие и ненавидящие в конце концов одинаковое и все поголовно обреченные одной и той же казни, одному и тому же исчезновению с лица земли, должны были бы питать друг к другу величайшую нежность, чувство до слез умиляющей близости и просто кричать должны были бы от страха и боли, когда судьба разлучает нас, всякий раз имея полную возможность превратить всякую нашу разлуку, даже десятиминутную, в вечную. Но, как известно, мы в общем весьма далеки от подобных чувств и часто разлучаемся даже с самыми близкими как нельзя более легкомысленно".

Это из "Далёкого" Бунина.
В юности не понимала, а после тридцати осознала, какая прекрасная, живая, пронзительная вещь. И все правда. И все про нашу жизнь, хоть жизнь там и не наша.

В очередной раз и с огромным наслаждением Бунина перечитываю. В юности его текстом просто опьянялась, а чем старше - тем интереснее открывать в прочитанном новое. Да и просто удовольствие, абсолютное удовольствие. Лето, ночь, пусть не на даче, но Бунина читать... После тяжелого дня, когда не спится...
Не хватает, конечно, особенной дачной тишины, сочного стука яблок, падающих с веток, воздуха, пропитанного яблоками. Но не все может быть идеально.


Когда читатели начали спрашивать, что можно почитать о парфюмерии и обязательно на русском языке, сначала мне показалось, что это простая задача: у меня есть (или были) едва ли не все книги о парфюмерии, выпущенные в России, даже малоинформативные подарочные альбомы… Потом я поняла, что задача, на самом деле, сложная. Потому что к книгам о парфюмерии я не могу относиться профессионально, как рецензент. Только субъективно — как читатель. Очень сложно отстраниться, оценивая холодно и трезво то, чего так мало, что нужно, за чем охотился и в чем зачастую разочаровывался. Именно из-за субъективности своей оценки, я привожу цитаты из каждой книги, чтобы вы сами могли решить, нравится ли вам стиль и подача материала.
Поскольку почти все эти книги сложно (или даже невозможно) купить, я к каждой даю International Standard Book Number (ISBN) — уникальный номер книжного издания, благодаря которому проще найти книгу в каталоге библиотеки. По своему опыту знаю, что ISBN для поиска надежнее, чем имя автора и название книги.





А нынче ночью...

Когда мысли атакуют:
- у тебя куча дедлайнов!
- и книжка сама себя не дочитает.
- а есть и готовить, стал-быть, не надо?
- лежишь, а статью ты дописал?
- а кто работать будет?
- волшебного пенделя бы тебе!
- спать он собрался...



Лето, жара — время для чая. Впрочем, время для чая для тех, кто любит этот напиток, — круглый год. В слякоть и холод чай согревает и создает уют. Но в жару он по-настоящему спасителен.
Я всегда хотела найти духи с запахом черного чая. В некоторых я чувствовала эту любимую ноту, хотя зачастую чай в них вовсе не был заявлен. Впрочем, в европейской парфюмерии нота чая – это чаще всего бодрящая зеленая нота свежего чайного листа. Исключения есть, но их не очень много… Поэтому восхитительным открытием стало для меня знакомство с маркой State of Mind. Целых одиннадцать чайных ароматов! Черный чай в нынешней коллекции встречается только трижды, но зато все одиннадцать бесспорно пахнут чаем.
О чайных ароматах, о новинке серии - French Gallantry - и о книгах, ставших источником вдохновения... И розыгрыш атомайзера с French Gallantry.

И последние отрывки из писем Эриха Мария Ремарка - Марлен Дитрих.
Последние, которыми очень хочется поделиться.

Ах, наши разлуки! На набережной в Шербуре, когда огромный океанский лайнер выходил в море и несколько горящих спичек подрагивали на ветру (сам я, скромный, не великий, светился только в кабаках); в Париже, где я всякий раз заболевал и лежал с температурой, и в Антибе, где мы объехали вокруг мальчишки; ах, эти разлуки, когда не знаешь наперед, встретимся ли мы когда-нибудь в этом распадающемся мире, — но потом мы встречались, вплоть до этой, последней разлуки…
Сестра Елены, возлюбленная Сафо, соратница Пентесилеи, ты, которая была моей радостью и моим сердцем: мы были сумерками, полными лета и полета ласточек, и ночами, полными тайн и доверия; какой быстрой и летящей была сама жизнь, и даже когда мы поднимали друг на друга когтистые лапы, как все сверкало, как все звенело, как дивно мы разрывали друг друга на куски!
Ты была ночным ветром над лагунами, ты была серой «Ланчией», на которой мы мчались из Антиба в Париж, ты была аллеей каштанов, цветущих дважды в году, ты была серебрящимся за Аркой светом, ты была юной королевой между «Клош д'Ор» и Шехерезадой, ты была дочерью портье Минной Брезике, ты была Никой Парижа. Ты была молодостью.
Воспрянь, сердце, корасон, кинжал, лесничий и загадочный цветок, именуемый башмачками! Снаружи ворчит и содрогается большой город, по радио незнакомый женский голос поет: be careful, it's my heart…
…благодарю тебя, небесное Adieu! И тебя, разлука, полная виноградной сладости, тебя, вино и вас, все листья кроны, примите наш привет! То, что ты ушла, — как нам было этого не понять? Ведь мы никогда не могли понять вполне, как ты среди нас очутилась. Можно ли запереть ветер? Если кто попытается, он ничего, кроме спертого воздуха, не получит. Не позволяй запирать себя — вот о чем говорят тебе сидящие за каменным столом, — ты оселок Божий, на тебе проверяют, какой металл ломкий, а какой высшего качества. Оставайся оселком, призмой, светлым мгновением и тем самым, от чего перехватывает дыхание!

(из письма датированного 31.10.1942)

Живи! Не растрачивай себя! Не давай обрезать себе крылья! Домохозяек и без тебя миллионы. Из бархата не шьют кухонных передников. Ветер не запрешь. А если попытаться, получится спертый воздух. Не волочи ноги! Танцуй! Смейся! Салют, салют!

(из письма датированного 1942)

Бог сделал тебя такой, чтобы ты привносила восторг в жизнь других людей. Ты должна сохранить эту способность. Не сдавайся. Жизнь у нас всего одна, она коротка, и кое-кто пытался, причем нередко, отнять у нас ее толику. Есть еще годы, полные синевы, а конца нам никогда не увидеть. У тебя впереди работа, интересная, как я слышал, а мужества у тебя всегда было больше, чем у полка регулярной армии. Я от души желаю тебе, чтобы у тебя все сложилось так, как тебе хочется, — а если этого не будет тебе дано, ты его где-то все же найдешь.

(из письма приблизительно датированного началом 1946 года)

Вчера вечером я, милая, получил твои фотографии, и похоже на то, что ветер времени тебе нипочем; можно подумать, что все это снято в Берлине, еще до коричневого девятого вала, и где-то, вот-вот, я увижу тебя на фоне бара «Эден». О Кифера! О халкионийские дни!
Как все цвело! Как блестели белые бабочки орхидей в блеклые парижские ночи! А свечи цветущих каштанов во дворе «Ланкастера»? А вино в отеле «Пирамиды» во Вьенне? «Ланчия», вся изъеденная молью, снова нашла себе место в Порто-Ронко. Эта моль принялась даже за мотор. Но он, мой верный автомобиль, 18 лет от роду, будет приведен в полный порядок. Нельзя же позволить ему умереть столь постыдной смертью.
А ванные, полные цветов! А свет поздних вечеров! Козий сыр и вино «вуврей». И «Весь Париж» — «Tout Paris». Мы сидели там и не догадывались, как мало времени нам отпущено. Все цвело вокруг, а на каменных столах лежали фрукты, и Равик приветствовал рапсодиями утро, когда оно беззвучно приходило в серебряных башмаках. И старик со светлячками в бороде там был. Мы опьянялись самими собой. (А иногда и коньяком.) Ника стояла на всех ступенях нашего будущего. Сейчас она, молчаливая, стоит в музее «Метрополитен», но иногда, когда никого поблизости нет, она возьмет да и взмахнет быстро крыльями. (Этому она успела научиться у летчиков.) Мы были так молоды. И нам было хорошо. Мы любили жизнь, и жизнь отвечала нам бурной взаимной любовью, быстро давая то, что можно было еще дать перед бурей.
В моей комнате целый ворох гиацинтов. Снаружи подмораживает, а здесь их сладкий аромат омывает картины на стенах и безжизненные лица маленьких китайских танцовщиц и музыкантш. Они играют какую-то призрачную, сверхъестественную музыку, — старую бесконечную песню о былом, о делах тысячелетней давности, о том, что умирает все и что ничто не умирает. Древо мечты пустило свои корни на всех звездах.
С наилучшими пожеланиями! Оставайся нашей радостью!

(приблизительно датировано – после декабря 1948)

Ангел, ящики моего письменного стола хранят множество твоих фотографий; некоторые из них я как раз просматривал, немало красивых и очень удачных; среди них я обнаружил вот этот снимок и — как-то вдруг — посылаю тебе твою же фотографию. Аскона, Пьяцца.
Как приятно было услышать твой голос — через моря и вопреки бурям, — когда Орион стоял над горами, а молодой месяц отражался в озере. Розы, примулы и снежные колокольчики здесь цветут, но у счастья, как всегда, нет множественного числа, а боль не знает национальности. Мягкое рококо парадоксов! Когда глаза затуманены, Пантеон покажется сараем, и только сердце определяет наш кругозор в жизни. Сердце, колыбель и гроб. Но есть ведь и сердце на двоих! Пламя, радуга над пропастью, по которой уверенно, как все лунатики, могут перейти только влюбленные. Двенадцать лет назад я сидел здесь, писал книгу и еще много писем, и иногда ты звонила мне из Голливуда. Как это могло пройти? И как это может быть, что наша жизнь проходит?

(приблизительно датировано – 1950 год)



Amouage и Ивлин Во

Писала про новые ароматы Amouage, которые у Кристофера Чонга ассоциировались (если верить пресс-релизу) с Лондоном 20-х годов (а еще с Нью-Йорком 80-х, но это мне не так интересно). Нюхала семплы, приобретенные самостоятельно, перечитывала Ивлина Во – и неожиданно так хорошо пошло. Вот ведь бывает: понимаешь, что автор хороший, а до души не пробивает. Не твое. И вдруг Ивлин Во стал моим. Раньше я любила только «Незабвенную», а остальное ценила. Теперь люблю все. Буду еще перечитывать… И столько в этом радости. Как будто нашла клад. Причем мне же и принадлежащий. Закопанный моими предками, что ли. Или мною – и забытый.

«На ощипанном овцами пригорке под сенью раскидистых вязов мы съели землянику и выпили вино — которое, как и сулил Себастьян, с земляникой оказалось восхитительным, — раскурили толстые турецкие сигареты и лежали навзничь — Себастьян глядя вверх в густую листву, а я вбок, на его профиль, между тем как голубовато-серый дым подымался над нами, не колеблемый ни единым дуновением, и терялся в голубовато-зеленой тени древесной кроны и сладкий аромат табака смешивался ароматами лета, а пары душистого золотого вина словно приподнимали нас на палец над землей, и мы парили в воздухе, не касаясь травы.
— Самое подходящее место, чтобы зарыть горшок золотых монет, — сказал Себастьян. — Хорошо бы всюду, где был счастлив, зарывать в землю что-нибудь ценное, а потом в старости, когда станешь безобразным и жалким, возвращаться, откапывать и вспоминать».

«Ничто в сущности, не принадлежит нам, кроме прошлого...»

«Прошлое и будущее так теснят нас с обеих сторон, что для настоящего совершенно не остается места».

«— Но, дорогой Себастьян, не можете же вы всерьез верить во все это? — Во что? — Ну, вот в Рождество, и в звезду, и волхвов, и быка с ослом. — Нет, отчего же, я верю. По-моему, это красиво. — Но нельзя же верить во что-то просто потому, что это красиво. — Но я именно так и верю».

«Когда так страстно ненавидят, это значит, что ненавидят что-то в себе самих».

«Превратиться в развалину - это не грех. Никто не обязан перед Богом непременно стать министром почт и сообщений, или лейб-егерем, или в восемьдесят лет ходить пешком по десять миль».

(Возвращение в Брайдсхед)

«Адам немного поел. Никакая рыба, размышлял он, не бывает так же хороша на вкус, как на запах; трепетная радость предвкушения меркнет от этого слишком прозаического контакта с костями и мякотью; вот если бы можно было питаться, как Иегова – «благоуханием приношения в жертву ему»! Он полежал на спине, перебирая в памяти запахи съестного – отвратительный жирный вкус жареной рыбы и волнующий запах, исходящий от нее; пьянящий аромат пекарни и скука булок. Он выдумывал обеды из восхитительных благовонных блюд, которые проносят у него под носом, дают понюхать, а потом выбрасывают… бесконечные обеды, во время которых запахи один другого слаще сменяются от заката до утренней зари, не вызывая пресыщения, – а в промежутках вдыхаешь большими глотками букет старого коньяка…»

«В палатку внесли на носилках капитана Марино. Когда его проносили мимо приятеля Майлза, он с громким стоном повернулся на бок и плюнул ему в лицо. Еще он плюнул в лицо врачу, который делал ему перевязку, и укусил одну из сестер. В санитарной палатке сложилось мнение, что капитан Марино – не джентльмен».

(Мерзкая плоть)


На фото – Ивлин Во и его жена Ивлин Гарднер: его вдохновение и его кошмар…



Прихлынет
прибой — и назад уйдет;
так все, что прилив приносит,
отлив с собой унесет.

Прихлынет
прибой — и отхлынет вспять;
я все повидала в мире,
мне нечего больше ждать.

Прихлынет
прибой — и вновь тишина;
я жажду тьмы и покоя,
насытилась всем сполна.

Когда бы знал сын Марии,
где ложе ему готовлю! —
немало гостей входило
под эту щедрую кровлю.

Сколь жалок
тварь бедная — человек!
он зрит лишь волну прилива,
отлива не зрит вовек.

Блаженна скала морская:
прилив ее приласкает,
отлив, обнажив, покинет —
и снова прилив прихлынет.

Лишь мне не дождаться, сирой,
большой воды — после малой;
что прежде приливом было,
отливом навеки стало.




Перевод Григория Кружкова
(Из древнеирландской поэзии VII–XI веков)

Tags:

Он замолчал. Теперь он ваш, потомки.
Как говорится, «дальше — тишина».
…У века завтра лопнут перепонки —
Настолько оглушительна она.


Умерла Нина Матвеевна Соротокина. Автор «Гардемаринов». Автор множества прекрасных книг. Мой друг. Мой давний, давний друг.
Я очень ее люблю. В настоящем времени.

Да, это было ожидаемо. Она была тяжело больна. Но она была полна оптимизма. По-дурацки звучит, но как сказать? Она была уверена, что все будет хорошо, хотя предполагала, что может и не быть, но все же надеялась на лучшее.
Мы планировали встретиться после майских.
Я собиралась привезти, как всегда, ей живые цветы, она больше всего любила цветы.
Когда-то, когда в Москве продавали хороший сыр, а она была здорова, я приезжала с сыром и цветами. Потом – только с цветами и чем-нибудь… Впрочем, не важно.

Сегодня половину дня я плакала или просматривала фото, или перечитывала отрывки из книг, или письма, или… Или просто ходила по комнате и пыталась как-то осознать, принять, внутри своей души эту – не песчинку, осколок с острыми краями – чем-то обмотать, смягчить. Я хотела написать красивый текст. Я же писатель. Я должна уметь.

Даже когда у меня болит душа, болит голова, я разваливаюсь на части, потому что – как описать, чем была для меня Нина Матвеевна? Чем она для меня – остается?

Знаете, мне не очень понравился когда-то фильм «Гардемарины, вперед», но нас не баловали историческими приключенческими фильмами с любовью, звоном шпаг и романтическими песнями, а в отрочестве этого так хочется… Поэтому, когда фильм повторяли, я села смотреть. Перед фильмом выступали его создатели. И тогда я увидела ее. Нину Матвеевну. И я узнала, что несмотря на то, что в списке авторов сценария она была на последнем месте, на самом деле роман написала она.

Исторический роман.
Про любовь и приключения.
В наше (то – наше) время.
Написала женщина.

Те, кто мне не ровесник и не старше, просто не поймут… Для меня это было – как солнечный удар.
Я влюбилась. Я влюбилась в нее, за то что она писательница и пишет про то, что мне интересно, хотя я еще не читала ее книг.

Понимаете, я тоже тогда писала исторические романы. Но я была еще подросток. У нас в семье были медики, технари, военные. Но не было никого, кто имел бы отношение к литературе – запойное чтение не считается. И мне казалось, что никогда, никогда ничего подобного издавать не будут, а надо писать про наше время, а если историческое – то про всякие восстания, с минимумом про чувства – и никаких приключений, никакого Дюма! А тут все это было… И никаких восстаний! Никакой пугачевщины! Никаких народовольцев!

Я мечтала о встрече с ней, как другие девочки мечтали о встрече с любимым актером, каким-нибудь Вениамином Смеховым или… Господи, я не знаю, о ком еще мечтали. Мои подруги были влюблены в Смехова. В его Атоса или Воланда. Поэтому я просто не знаю других вариантов влюбленности в актеров.

Я не буду описывать, как я ее искала. В те времена, когда не было никакого интернета. Но я нашла. Ей передали мой телефон и рукопись. Она прочла и пригласила меня к себе. Это было самое волнующее свидание за всю мою жизнь. Я помню, как я обожглась щипцами, завивая волосы, как прибежала в магазин цветов к открытию и выбирала букет роз. Я помню каждый миг того дня. И какая она была высокая и величественная, какая изысканная светская дама, яркая, ошеломляющая, добрая, сочувствующая, как бережно она отнеслась к моему еще отроческому самолюбию, как она мне сказала, что помочь с публикацией не может… Господи, да мне это не было надо, я прекрасно понимала, что пока еще – я не написала такое, что можно публиковать! Но я всегда была чертовски не уверена в себе. И я ее спросила, как она думает, смогу ли я стать писателем? И она мне сказала, что я уже писатель, нет никаких сомнений, но надо много работать и много писать, постоянно оттачивать навык, не огорчаться неудачам, просто писать и писать, как она, всю жизнь… И что это трудно, очень трудно, что родные могут не понимать, что муж может не понимать, но если не можешь не писать, если вот так в тебе живут слова, строчки – значит, надо…
Для меня были очень важны ее слова. Очень.

И все сбылось.
Правда, не гладко, металась от заказухи к своему… и обратно… попытка попасть в струю, что называется, а потом – отказ от этих попыток… Но все это не важно. Главное, что она меня поддержала в момент, когда я стояла на распутье, когда я не была уверена, а ее слово значило для меня очень много.
Даже если она сказала из чистой доброты.
Потому что она была невероятно добрым человеком, понимающим все.
Всегда.

И с тех пор много лет я приезжала к ней, звонила ей, мы писали друг другу письма, мы говорили о декабристах, о Екатерине Великой, яростно спорили о Петре I, мы обсуждали новинки литературы, она всегда была в курсе всего…

Она меня спросила в первую встречу, кто мне нравится из мальчиков в кино. Из мальчиков в кино не нравился никто. Мне нравился де Брильи. Не Боярский – де Брильи. Для меня четкое разграничение актера и персонажа.
Когда я прочла книгу, я влюбилась в Никиту. И она подарила его мне. Она списала его жену, Мелитрису Репнинскую, с юной меня. Она меня так видела. Конечно, она видела меня лучше, чем я была на самом деле. Это был лучший подарок в моей жизни. То, чем я никогда не перестану гордиться. Я смогла вдохновить любимого писателя – и я оказалась в мире ее книг… Не совсем я. Но что-то от меня.

Моя любовь к полудрагоценным камням, конечно, зародилась в музее Ферсмана, но я не думала, что их еще и можно на пальцах носить и любоваться. Ее огромные кольца, особенно мое любимое, которое она носила, когда снимались «Гардемарины» - я их никогда уже не увижу, я не увижу это кольцо, а я всегда просила вынуть его и еще раз посмотреть, она надевала его, даже уже страдая артритом, для меня, это было волшебное наше кольцо.
Я хотела подарить ей кольцо с большим камнем, но это было слишком поздно – она уже их не носила, только любовалась. И живые цветы радовали ее больше. Я и духи никогда ей не дарила, хотя хотела. Но она не очень любила духи.
Она любила наряды и украшения, а больше всего беседы, интересные беседы, она любила общество, она так и не стала «старушкой», она осталась светской дамой, интеллектуалкой, ироничной, утонченной, блистательной. Даже в домашнем сарафане. Даже когда она ходила за грибами. Всегда. Она была светской дамой. Глядя на нее, я поняла истинное значение этих слов. И поняла, что не важно, во что одета дама. Важна суть. Суть ее была именно такой. Она могла бы быть хозяйкой литературного салона – в другое время… Или в другом месте…

Нет, невозможно рассказать о человеке, который был почти родственник – близкий духовный родственник – наставник, друг – почти тридцать лет. Мы немного недотянули до юбилея. Это большая часть моей жизни. А она, Нина Матвеевна, она была так многогранна, так интересна, так…
Так любима.
Я люблю ее. Она любила меня. Как бы хотелось верить, что и сейчас любит. Но я не могу поверить. Я могу только хотеть.

Мне хотелось написать признание в любви, но емкое и красивое, и как всегда у меня не получилось емко, даже не уверена, что кто-то осилит эти выплески души…

Она умерла вчера. Рано утром 7 мая.
Я узнала сегодня утром. Позвонила ее невестка, Наташа. А потом мой телефон внезапно выключился. И долго не работал. Словно разряд негативной энергии из моего мозга его поразил. Хотя я знаю, что так не бывает, он просто разрядился и снова работает… Просто оставшись с мертвым телефоном в руках я почувствовала себя… Нет, это все ерунда.

Она умирала в реанимации. Ее невестка Наташа рассказала мне, что врачи были очень заботливы, что в реанимации постоянно кто-то находился из близких, что туда пускали друзей.
Я ничего не знала.
Я не знала, что она в реанимации.
Когда мы с ней говорили, она собиралась на операцию и была уверена в хорошем исходе, если перенесет наркоз.
Она перенесла пять наркозов…
Но потом просто устала. Организм устал. Она ушла.
Ее нет и больше никогда не будет.
Я не услышу ее голос. Я не привезу ей книгу. Я не подарю ей цветы. Я не буду с ней спорить. Я не увижу ее «то самое» кольцо.
Все кончено.

Только моя любовь со мной, она во мне заперта.

Если в тексте есть ошибки, опечатки, простите меня. У меня нет времени выдержать и отработать этот текст.

Нина Матвеевна любила живые цветы. Если я смогу попасть на похороны (ситуация такая, что возможно, я не смогу) – я привезу ей живые цветы. А еще я буду заказывать венок. От себя. Обязательно. С доставкой туда.

Кто-то из тех, кто любил ее книги, хочет заказать отдельный венок «От любящих читателей»? Скинуться и чтобы я заказала? Чтобы венок отправили вместе с моим?
Это не обязательно, это по желанию, сугубо. Просто я знаю, что очень многие любили ее книги. Возможно, вам захочется? Пишите сюда, я пришлю номер карты Сбербанка или пейпал для иностранцев.

Но те, кто хочет приехать попрощаться – лучше живые цветы.
Она всегда любила живые цветы. Любые.

Прощание с Ниной Матвеевной Соротокиной состоится 10 мая в Троицке.

11.00 – панихида в МоСТ.
Адрес: площадь Верещагина, дом 1
Наташа написала мне: «Площадь будет зарежимлена. Пускать только машины на панихиду, скажите, чтобы сообщали, что едут на прощание».

12.30 – отпевание, Троицкий Храм. Адрес ул. Солнечная, дом 1.
13.30 – Троицкое городское кладбище. Но думаю, прямо туда приезжать не надо, не найдете.
14.30 – поминки, пикник.
Да, пикник. Потому что это поминки по Нине Матвеевне!

Я не знаю, как отключить возможность перепоста. Эту запись не надо перепощивать. Она для круга своих. Я не закрываю ее. Потому что бывает, что человек «свой», а ты его не знаешь… Но пожалуйста, отнеситесь с пониманием. В этой записи много личного. Да, я знаю, что с личным, запощенным открыто, можно сделать все, что хочешь… Но я надеюсь на порядочность. Все же те, кого интересовала Соротокина и ее книги, они все «свои» и слово «честь» для них имеет смысл и значение.

Следующую – про прощание – можно перепощивать. Вдруг кому-то нужна эта информация.

Вот тут фотографии, которые у меня есть. У нас нет ни одного совместного фото. Ни одного за 29 лет дружбы. Селфи я не умела делать. И никто нас не сфотографировал. Но мы обычно встречались вдвоем.

Read more...Collapse )

Profile

фейри, йоль
dolorka
Мачеха Белоснежки
Парфюмерные песни

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com